Erroll Garner Collection Vol.2 - Dancing On The Ceiling

Erroll Garner Collection Vol.2 - Dancing On The Ceiling (1961-1964)
Жанр: Bop, Swing
Страна-производитель диска: Россия
Год издания диска: 1999
Издатель (лейбл): ADA Sound Ltd.
Аудиокодек: APE (*.ape)
Тип рипа: image+.cue
Битрейт аудио: (lossy + lossless)
Продолжительность: 00:46:57
: Рип с диска.
: да
Треклист:01. It Had To Be You
02. Crazy Rhythm
03. Our Love Is Here To Stay
04. Don't Blame Me
05. Dancing On The Ceiling
06. Whispering
07. After You've Gone
08. There Will Never Be Another You
09. Like Home
10. What Is This Thing Called Love
11. Ain't Misbehavin'Personnel:
Erroll Garner - Piano
Eddie Calhoun - Bass
Kelly Martin - Drums

Лог создания рипа

Содержание индексной карты (.CUE)

Доп. информация: Диск из моей коллекции.

Об исполнителе

Однажды он родился гениемНу разве стал бы нормальный джазовый музыкант (в смысле, тот, для кого джаз — норма жизни) рассказывать о джазе, пояснять, убеждать, приобщать? Вряд ли. Настоящий мастер звука предельно высказывается в своем творчестве, а комментарии могут погасить самый мощный прилив вдохновения. И если исполнитель академической музыки, не терпящий суеты, имеет возможность поразмышлять, скажем, над агогической трактовкой разработанной части, постепенно доводя ее до совершенства, то джазмен, суету терпящий, более того — часто в ней нуждающийся, такой пасьянс позволить себе не может: удачные и неудачные элементы его полотен ссыпаются, словно песок меж пальцев, и часто — бесследно. Да и солидной проверки временем джаз еще не прошел, он развивается и меняет форму на наших глазах, а мы все гадаем: что же это такое?
Но вокруг ярко пылающего джазового огня непременно должен образовываться дым — публицистический, литературный и т.д. Момент для истории, которая расставит все на свои места, еще не настал, дым пока более всего напоминает джазовую бытопись и характер имеет дискуссионный. Споры возникают непрерывно, и в поисках аргументов то и дело взываешь к некой объективности, пытаясь вычленить из нее что–нибудь веское и неоспоримое.
В конце концов, приходишь к выводу, что, пожалуй, только два критерия в джазе не зависят от пристрастий субъекта: один из области созидания, определяющий вехи в развитии искусства, а второй — из области выразительных средств, формирующий исполнительскую традицию. Проще говоря, в джазе бесспорно великими являются те, кто что–то новое придумал, или те, чье музицирование нельзя ни с чем спутать. Первым посвящают монографии, статьи, их имена можно встретить в любом крупном исследовании, посвященном истории джаза. Имен вторых в исторических томах вы не найдете, и книги им посвящают редко. Поскольку их исключительность не носит конструктивного характера и, словно Венера в лучах восходящего солнца, обнаруживает себя в процессе их контакта с музыкой, то, как правило, таких музыкантов любят и ценят при жизни. И любят не исследуя, а слушая...
...Дружелюбно кивающий, размеренный аккомпанемент в левой руке, ласково–лениво булькающая, нарочито отстающая — правая, все словно в дымке (ну, конечно, это же Мелодия тумана Эррола Гарнера) — то ли эротической, то ли старчески–сентиментальной...
Сколько пианистов, прельщаясь кажущейся доступностью музыки, озвученной пальцами Гарнера, пытались разучить ее по нотам — и спотыкались о невозможно растянутые часто арпеджированные аккорды сопровождения; пытались подобрать ее по пластинкам и запутывались в затейливости мелодических линий — однотонных, октавных или блокаккордных, — которые по логике метрической организации длительностей никак не должны сочетаться с пружинящим молоточком страйд-аккомпанемента. К несчастью для современных исполнителей, образованных и думающих, Гарнер не знал музыкальной грамоты и ему невдомек было, сколько шестнадцатых может вместить четырехчетвертной такт по правилам сольфеджио. Можно только догадываться, какой труд и терпение потребовалось Г. Фельдману, издавшему в Голливуде в 50–е годы коллекцию соло Э. Гарнера.
Судя по фактам биографии и многочисленным забавным эпизодам из его жизни, Гарнер действительно не повинен в своей исключительности: просто он родился гением. Если принять это за аксиому, то уже не кажется невероятным, что в 3–летнем возрасте Эрролл — пятый ребенок в очень музыкальной семье (мать и отец пели, отец играл на саксофоне и гитаре, да и остальные братья и сестры владели разными инструментами) — начал двумя руками сразу подбирать на пианино мелодии с пластинок, а позже освоил трубу. К семилетнему возрасту у пианиста появились поклонники — его соседи. Истинный гений чувствует свою силу, свой путь, и Гарнер отвергает помощь педагогов и вообще — весь учебный процесс (впрочем, взаимно: учительница музыки, приглашенная матерью Эрролла, столкнулась с упорным нежеланием мальчика образовываться и отказалась от него, а профессор, которому она показала юного самородка, сделал вывод, что тому вовсе не обязательно знать нотную грамоту).
Итак, Эрролл Гарнер не учился — он подбирал, искал, сразу перейдя к стадии интерпретации и композиции, так что читать ноты ему действительно было как будто ни к чему. Но, поскольку он и писать их не умел, то десятки сочиненных им мелодий, не подхваченных вовремя нотным станом или магнитной лентой с помощью кого–нибудь из почитателей его таланта, ушли безвозвратно.
Пивные бары, танцплощадки, речные пароходы, игра в перерывах между передачами на одной из радиостанций, выступления в Питсбургской капелле и во время театральных представлений... В 17 лет уже можно говорить о профессионализме — началась его работа с оркестром Лероя Брауна. В 1944 году Гарнер переехал в Нью–Йорк, где заменил заболевшего Арта Тэйтума в его трио с Тими Тримз и Сламом Стюартом, оставшись в группе, когда она преобразовалась в трио Слама Стюарта.
Начало серьезной карьеры пианиста относится к моменту, когда фирма Савой предложила ему записать несколько пластинок. По одним источникам, это произошло в 1944 году, по другим — в 1946. Так или иначе, появились первые записи, зафиксировавшие характерную манеру пианиста: отстающий ритм, когда правая рука словно волочится за левой, удивительно уместно задевая попутно соседние клавиши (Гарнер — двуликий Янус, который превращает отрывистые мелодии в жемчужные брызги, по словам Л. Фезера). О том, как была принята исполнительская манера молодого пианиста, говорят бесстрастные цифры: первая сольная пластинка Гарнера Лаура разошлась в 500000 экземпляров.
Отвлекаясь на контекст эпохи, надо заметить, что фирмы грамзаписи в это время уже в большинстве своем начали отворачиваться от джаза, напуганные агрессией протеста боперов. Многим казалось, что, нарушая эстетику джаза, бибоп посягнул на возможность дальнейшего существования джазового искусства вообще. Игнорирование сильных долей, выворачивание гармонической вертикали в непропеваемую мелодическую горизонталь, немыслимые темпы — это был вызов черных музыкантов высокомерному миру белых, яростное нежелание служить ему развлечением. Роль фортепиано бибоп свел к расстановке аккордовых знаков препинания, выведя на первый план в ритм–группе контрабас. Параллельно с Гарнером боперы делали свои первые записи, в это же время (в 1944 году) Билли Экстайн и Диззи Гиллеспи организовали оркестр — новый джаз неумолимо наступал на традицию.
Эрролл Гарнер в 1947 году некоторое время сотрудничал с Чарли Паркером: участвовал в его квартете и в совместной записи. Кроме того, в трио самого Гарнера некоторое время (до 1956 года) играл барабанщик из модернистов — Шедоу Уиллсон. Но сказать, что бибоп оказал на пианиста заметное влияние, нельзя. Может быть, умение играть быстро и в медленном темпе путем втискивания правой рукой в единицу метра большого количества мелких длительностей? Но часовой механизм сильных долей в аккомпанементе (в противовес вниманию по 2 и 4 в бибопе) не позволяет воображению оторваться от привычного он–бита. И потом, Гарнер не отвергал развлекательной функции своего музицирования, стремясь доставить удовольствие — и себе, и слушателям. А уже внешняя сектантская отрешенность и аскетизм модернистов были и вовсе чужды человеку, ценящему изящество и изысканность в одежде. Таким образом, в эпоху резкого разделения джазменов на традиционистов и новаторов Эрролл Гарнер оставался верен своему собственно